Дорогие мои старики

Журнал: Декабрь 2013 #85 Герой: Алексей Патраков, Дмитрий Чурсинов

Два бизнесмена средних лет – совладелец клиник «Приор-М», «Медика» Алексей Патраков и учредитель салонов красоты «Эгоист» Дмитрий Чурсинов – решили поспорить, куда и в чем откладывать на старость. Два сына решили обсудить, какой старости достойны родители. Два отца задумались, как научить сыновей отдавать и заботиться.


Патраков: Совершенно точно убежден – после 30 лет радикально менять свою жизнь опасно. Не занимался спортом и враз, лет в 35, начал заниматься – плохо. Занимался, занимался, но в 40 резко бросил – тоже плохо. Любые крайности – плохо. Мои родители всю жизнь прожили в деревне. Папа три года назад умер, мама так и живет в своем доме. Она сама не хочет в город, хотя квартира куплена давно. Я поддерживаю ее решение. Ей 84 года, любое радикальное изменение – плохо. Более того, я убежден, что физический труд и любые сложности про­длевают жизнь. Я понимаю: как только мама перестанет работать, год-два – и ее не станет. И это не просто мои предположения. Периодически сестра забирает маму к себе в Омск, в городскую квартиру. После двух-трех недель пребывания в городе я вижу изменения. Перед отъездом мама чувствует себя хорошо, но через несколько недель городской жизни настроение у нее хуже, голова работает хуже и физически она чувствует себя хуже.

Чурсинов: Мои родители тоже выросли в деревне, работали на заводе. Когда отец с мамой вышли на пенсию, купили себе дачу недалеко от Екатеринбурга и поселились там. Их настолько сильно потянуло к земле, что сразу завели свиней, куриц, хотя это было ни к чему. После переезда в деревню папа в город – ни ногой, изредка на несколько часов приезжал. Переезд в город – да никогда. Два года назад папы не стало, после этого я и начал склонять маму переехать в городскую квартиру. На днях задумка осуществилась.

Патраков: Вы считаете, что так ей будет лучше?

Чурсинов: Согласен, что пожилых людей опасно выдергивать из привычной среды. В деревне они двигаются, там всегда есть работа, болеть и думать о плохом времени нет. Мамин переезд –
скорее ради моего собственного спокойствия. Мне будет лучше, когда буду знать – мама в соседнем подъезде, под боком. Вечером прихожу с работы, а у нее свет в окне горит, значит, все хорошо. С одной стороны, эгоистично, но с другой – я никогда не давил на нее. Это и ее решение тоже. Я не заказал «ГАЗель», не собрал все ее вещи и не перевез насильно. Мы начали постепенно: сначала – на три дня, потом – на неделю. Как пойдет дальше – не знаю. Может, она решит остаться в деревне, я приму это. Если же выберет город, то летом все равно уедет в Кадниково – в свой дом, на свои грядки, возиться в своей тепличке. Переживаю я за нее. Ей 76 лет, а деревня требует физической нагрузки. Да и мама сама делает больше, чем нужно. Звоню ей как?то зимним вечером: «Мама, сейчас приеду к тебе». – «Хорошо. Жду». Приезжаю, а место под машину расчищено. Ругаю ее: «Зачем? Мне лопатой раз-раз и готово». Но ее не переубедить, что уже не нужно делать каких?то вещей. Или она очень любит баню, причем хорошенько париться и зимой бегать в снег. Она топит так, что через час после нее еще можно париться здоровым мужикам. Волнуюсь я по этому поводу, давление?то скачет. Если она будет жить рядышком со мной, спокойнее будет.

Патраков: У меня есть старший брат, который специально нашу маму нагружает разными задачами, иногда тупыми, но при этом полезными. Например, не так давно спрашивает маму: «В поселке сколько улиц?» – «Не знаю». – «Как не знаешь? Вот тебе неделя, перепиши все». И она побежала по поселку – работают ноги и голова. Понятно, что до крайностей доводить не надо. У мамы в деревне есть трудности, но скорее искусственного происхождения, которые стимулируют ее, а не губят. Я вижу: когда она летом работает с утра до ночи в огороде (ее никто не заставляет, она сама регулирует свою физическую нагрузку) – ей хорошо. Поколение наших родителей с детства росло работоспособным, поэтому люди без физического труда не мыслят себя. Когда это исчезает, бабушки начинают искать у себя болячки. Мама сама говорит: «Сижу книжку читаю – настроение одно, а когда в огороде работаю – пою». Согласен, что родители иногда перебарщивают. Однажды приезжаю (маме тогда было 82 года), а она на чердак лук ведрами поднимает. Я ей кричу: «Ты с ума сошла?» А мама спокойно отвечает: «Вас не дождаться. Я сама могу». Да, бывают перегибы на местах, но я даже серьезных замечаний не делаю по этому поводу. Считаю, что любой человек сам ответственен за себя. Единственное – стращаю ее иногда. На улице минус тридцать, а она раздетая провожать меня до калитки идет. Говорю: «Заболеешь. Я лечить тебя, конечно, буду, но не так сильно, как тебе хотелось бы». Ответственность за свое здоровье и жизнь – еще один хороший стимул.

Чурсинов: Боюсь, что мамин переезд – медвежья услуга с моей стороны. Город не даст ей ни физической нагрузки, ни деревенского общения. У нее есть подружки-соседки, они постоянно друг к другу в гости ходят, я зимой даже дорожки чищу между их домами. Она привыкла к ним, без них ей будет тоскливо. Все развлечения бабушек в городе – телевизор и редкие разговоры с такими же бабушками в больницах. Если честно, то я бы не хотел, чтобы мои дети меня куда?нибудь перевозили под старость лет. Но мне хочется таким образом отблагодарить маму.

Патраков: Главная благодарность для них – общение. Общение с детьми и соседками в том числе. Я, например, ежедневно звоню маме и раз в неделю езжу навестить. У меня старший брат очень мудрый человек. Когда он понял, что родители из деревни точно не переедут, что сестра живет в Омске, а я абсолютно недеревенский человек и с мамой жить не буду, сознательно принял решение – построить дом не там, где бы он хотел, а на соседнем участке. Он взял на себя ответственность ежедневно общаться с мамой. Хотя любое общение должно быть дозированным. У мамы нас трое, плюс наши жены и мужья, плюс внуки. Даже если она сама нас зовет всех разом, то спустя несколько дней – нет, не выгоняет, но намекает, что пора.

Чурсинов: У меня тоже есть старший брат, но мы редко с ним общаемся – живет далеко, поэтому ответственность за маму – на мне. На счет общения – полностью согласен, поэтому и езжу часто. По телефону она разговаривать не любит, перекинуться парой слов – уже много для мамы. Когда приезжаю, первый день – монолог, я не могу и слова вставить. На второй день – диалог. На третий – говорю в основном я, значит, надо уезжать. Если удастся обосновать ее в городе, то будем ходить друг к другу в гости постоянно: по четным числам – она к нам на ужины, по нечетным – мы к ней. Мама очень хорошо готовит. Может быть, на первых порах стоило поселить ее у себя, но она сама со мной долго не может. Она не смогла бы со мной жить, уже привыкла одна. А квартиру я делал под нее. Например, у меня дома все светлое, а мама попросила цвета потемнее: «Вдруг чай пролью на диван». На кухне попросила – поскромнее и попрактичнее, чтобы не царапалось и не маралось. А как я выбирал диван? Поехал в магазин, сфотографировал все модели, которые ей могли понравиться, приехал к ней, показал фото, мама выбрала, и только потом я купил. Или обои? Никогда бы не подумал, что ей не нравятся обои в цветочек, а оказывается, не нравятся, поэтому выбирали тоже вместе. Эта квартира ей не чужая, она принимала участие в ее обустройстве.

Патраков: Моих родителей вообще можно назвать аскетами. Тяги к роскоши и благам цивилизации никогда не было, правда, еще в 50?е годы позволили себе купить венгерский гарнитур из натурального дерева. Мой отец долгое время не давал ничего делать даже в его собственном доме. У них деревянный дом, с печным отоплением и водопроводом. Помню, когда лет пятнадцать назад я привез стиральную машину-автомат, он просто лег на диван, сложил руки и сказал: «Все, я тогда умираю». А вообще он всегда шутил так: «Алексей, делай что угодно, только ничего не трогай. Умру, тогда все и благоустроите». Лишь за полтора года до смерти, когда здоровье сильно просело, он дал свое добро: «Сдаю позиции. Делайте что хотите». Только тогда мы с братом провели газ, подключили котельную, и теперь это полностью благоустроенный дом. Но печку мы оставили –
родители захотели. На днях своей звоню: «Что делаешь?» – «Да что?то грустно стало, я решила печку истопить». Истопила не потому, что холодно стало, а потому что сам процесс важен. Свой дом заставляет шевелиться, хлопотать.

Чурсинов: Деревенская печь – особая тема. Мы когда дом родительский благоустраивали, печь убрали, и теперь мама все время припоминает мне это. Нет-нет да и скажет: «Дим, ну вот зачем печку убрали? А вдруг газ отключат или свет?»

Патраков: Считаю, что наше государство создало все условия для чрезмерной опеки родителей, потому что само не способно позаботиться о пенсионерах. Я в принципе привык полагаться только на себя, поэтому считаю, что содержание родителей – ответственность детей. Хотя справедливости ради нужно сказать, что мой отец получал неплохую пенсию – около 30 тысяч рублей, потому что был инвалидом ВОВ. У мамы, как у ветерана войны, тоже нормальная пенсия – примерно тысяч семнадцать. Думаю, мои родители и на свои пенсии неплохо бы прожили, даже без нас. На протяжении последних десяти лет они к деньгам вообще не прикасались, потому что отцу ничего не надо было по определению, а у мамы тоже все было. Фактически им нужны были только продукты, многие из которых росли на грядках, а остальные привозили и привозим мы с братом постоянно. Что касается медицинского обслуживания, то здесь вообще вопросов не возникает. А если что?то нужно в дом, покупает из детей тот, кто первым увидел. Нужен новый чайник или пылесос – не вопрос. Не знаю, как живут старики на 8 тысяч рублей, но это не моя головная боль. У меня есть друг, который любит говорить: «Я не солнце, всех не обогрею». Думать за всех – не мое дело. Я исправно плачу налоги, а как их распределяет государство – на совести чиновников. Я не хочу думать много о том, что кому?то живется сложно. Но я думаю о своих близких людях: о маме, родственниках, друзьях, а также о тех, кто со мной работает, – о своем узком круге.

Чурсинов: Как раз у моей мамы пенсия мизерная, и мне обидно за нее. Обидно, что нашему государству не обидно и не стыдно за нищенское существование пенсионеров, дети которых сами выживают. Недавно заходил в сельский магазин, там бабушка достала из кармана платочек, а в нем копеечки какие?то. Купила только хлеба и молока. Так не должно быть: старики достойны другой жизни. Понятно, что моя мама не голодает и не ходит в обносках, но это только потому, что я в состоянии обеспечить ей комфортную жизнь. Она свои деньги не тратит, но за других стариков, честно говоря, переживаю.

Патраков: Зато наша пенсия – в наших руках. Нет, я не готовлюсь к старости, по крайней мере, никуда деньги не откладываю – в нашей стране это бесполезно. Мои инвестиции в старость – мой бизнес. Надеюсь, что он позволит мне не просить на хлеб. К тому же я в жизни много что умею. Если завтра ничего не будет, то уеду в деревню, заведу корову – с голоду не умру. Да и у меня сын очень заботливый, поди не бросит. Он умеет отдавать и заботиться. Недавно с друзьями (все его старше) сидят в комнате, играют, а Влад через каждые 10 минут на кухню бегает – то воды принесет, то пожевать что?нибудь. Его не то что второй раз просить не надо – его вообще просить не надо: намека достаточно. Не могу сказать, что именно я таким его воспитал, скорее, он копирует с ближайшего окружения – членов всей нашей семьи. Результат пока меня радует.

Чурсинов: Может быть, наивно, но я слежу за накопительной частью своей пенсии. Хоть сколько?то, но нужно доверять государству, в котором живем. Безусловно, я не рассчитываю, что пенсия покроет все мои потребности, поэтому активно развиваю бизнес, покупаю недвижимость. В большей части надеюсь на себя. Да и дом родительский никогда не продам. Если завтра потеряю все накопления, то картошку и морковку вырастить смогу.

Патраков: Какая накопительная часть? Вы что? За последние десять лет чиновники уже несколько раз пенсионную реформу проводили. Даже гадать не стоит, что в нашей стране будет через двадцать лет, – все равно не угадаешь. Моих дедов, родителей и меня государство обмануло, уверен, что и детей обманет, поэтому надеюсь только на себя. Я не мыслю себя без работы даже стариком. Хочу верить, что не настанет того момента, когда буду зависеть от государства.

Чурсинов: Есть хорошая шутка: «Надо бояться молодых докторов и старых парикмахеров». Не хочу, чтобы меня боялись, поэтому до последнего работать не буду. Сейчас мне 43, поэтому еще пару лет – и из практики точно уйду. Я люблю охоту, рыбалку, хочу успеть отдохнуть. А насчет сына – не волнуюсь. В свои двенадцать лет он уже выбрал профессию: говорит, что начнет карьеру с повара, а потом собственный ресторан откроет. Заботу о стариках тоже прививаю. У него еще жива прабабушка (бабушка бывшей супруги), она очень любит поговорить, но с ней мало кто общается. Частенько прошу сына: «Егор, позвони бабушке». – «Папа, вчера ведь звонил». – «Позвони еще раз, тебе это ничего не стоит, а ей приятно». В последнее время напоминать не приходится, сам звонит.

Патраков: Я не боюсь старости. Во-первых, это неизбежно. Во-вторых, нельзя бояться того, чего не знаешь. В-третьих, я не чувствую себя на свой возраст. Мой фитнес-тренер частенько шутит: «Витальевич, мы из тебя делаем бодренького дедушку». Надеюсь, что буду бод­рым дедушкой и умру, как отец: не доставляя никому хлопот, не болея.

Чурсинов: Согласен, стареть красиво – хорошо. И в старости есть свои плюсы – мудрость, например. Знать ответы почти на все вопросы – ради этого стоит постареть.

Добавить комментарий

Комментарии могут оставлять только авторизованные пользователи. Авторизоваться